Сперанский Михаил Михайлович

(1772–1839) - государственный деятель. С ​1808 ближайший советник Александра I, автор плана либеральных ​преобразований, инициатор создания Государственного совета (1810).Имя графа Михаила Михайловича Сперанского (1772–1839) известно всем, кто хоть немного знаком с русской историей; однако – как это нередко бывает, – как правило, кроме самого общего определения «прогрессивного деятеля», которое говорит меньше чем ничего, никаких ассоциаций с ним не связывается. Тому есть свои причины: широко задуманные реформы государственного секретаря и ближайшего сотрудника Императора Александра I в последние годы перед Отечественной войной в основном не осуществились, Государственная Дума была избрана без малого через столетие после того, как он это предлагал, а неосуществленные реформы – каков бы ни был их замысел – редко становятся предметом пристального общественного внимания. Деятельность же при Николае I – Свод законов Российской Империи (1832–1839, 15 тт.) и Полное Собрание законов Российской Империи (1830, 45 тт.) – в глазах «прогрессивных исследователей» омрачается участием в Верховном уголовном суде над декабристами, где ему пришлось взять на себя тяжкое бремя судебной расправы над людьми, желавшими передать ему верховную власть в Империи. 

 

Неудивительно, что у этой личности педагогический интерес не был первостепенным; но столь же очевидно, что, коль скоро государственный деятель такого масштаба высказывается по вопросам педагогики, его мнения чрезвычайно поучительны для нас – как своими сильными, так и слабыми сторонами. Но, кроме того, «попович», как называли М. М. Сперанского недруги, был после окончания Петербургской Духовной академии ее скромным преподавателем и префектом (второе лицо после ректора, ведет обычно курс философии) и даже написал для нужд академического преподавания два учебника: по риторике (Правила высшего красноречия, изд. посмертно, СПб., 1844; чрезвычайно хороший, демонстрирующий значительную начитанность в классической литературе – прежде всего латинской – и глубину и самостоятельность эстетических суждений) и по физике (Физика, выбранная из лучших авторов, расположенная и дополненная Невской семинарии философии и физики учителем Михаилом Сперанским, 1797 года в Санкт-Петербурге. М., 1872). Само по себе совмещение столь разнородных для современного восприятия наук заслуживает особого внимания, и потому, да простит нас читатель за краткое отступление из области истории, речь идет не об универсальном гении, как Ломоносов, также писавший учебники по поэтическому искусству, грамматике и риторике наряду со своими естественнонаучными трудами; мы имеем дело в данном случае не с всеобъемлющей ученостью, а с наследием исключительно древней образовательной традиции.

 

Родившись в семье священника села Черкутино Владимирской губернии, будущий государственный секретарь еще во Владимирской семинарии обратил на себя внимание выдающимися способностями; как один из лучших учеников, он получил возможность продолжить свое образование в Александро-Невской (Петербургской) Духовной академии, а окончив ее (1792 г.), был оставлен преподавателем; через три года он стал префектом академии, но в 1797 году резко изменил свою судьбу и поступил на государственную службу. Сам по себе отказ от духовной карьеры в XVIII веке – не исключение; но более традиционным путем для талантливых выходцев из духовного сословия, желавших достичь высокого общественного положения в миру, была учебная и научная карьера; в отношении же государственной службы «попович» (получивший возможность делать чиновничью карьеру от Императора Павла I) был первопроходцем.

 

А служба изначально складывалась очень удачно. Секретарь в канцелярии генерал-прокурора – образцовый бюрократ в лучшем смысле этого слова – скоро назначается статс-секретарем при одном из наиболее доверенных чиновников нового Императора, Д. П. Трощинском, потом его берет к себе министр внутренних дел В. П. Кочубей, и Сперанский становится директором департамента Министерства внутренних дел, входит в доверие к Императору Александру I. Его карьера разворачивается стремительно – начав службу титулярным советником, он уже в 1801 году удостаивается чина действительного статского советника (IV класса, соответствующий генеральскому званию). Сторонник французской ориентации входит в силу после Тильзитского мира (впоследствии разрыв и война с Францией положат конец карьере государственного секретаря). Смелые реформаторские замыслы сопряжены у него с предпочтением постепенности и медленности в их осуществлении (о чем он будет рассуждать и в нижеследующей записке). Собирается законосовещательный орган – Государственный совет, преобразуются в 1811 году министерства.

 

В 1812 году следует служебная катастрофа – ссылка в Нижний Новгород, а затем в Пензу. Статус наказанного преступника сменится еще высокими административными постами – в 1816 году Сперанский становится пензенским губернатором, в 1819 году – генерал-губернатором Сибири. На этой должности ему удается сделать многое; но милость Императора и его доверие не вернутся уже никогда, и так и останется практически неосуществленным широкий и смелый замысел превращения России в конституционную монархию с двухпалатным парламентом и слаженно работающей административной машиной. В 1821 году Сперанский возвращается в Петербург и назначается членом созданного им Государственного совета. 

 

Смерть Александра I и воцарение Николая Павловича со всеми трагическими обстоятельствами (декабрист Батеньков был личным секретарем и близким другом Сперанского) также не дали бывшему государственному секретарю возможность вернуться к высшим административным постам Империи. Его роль в новом царствовании – второстепенная; но и здесь ему удается кодифицировать русское право, разобрав авгиевы конюшни накопившихся за много лет противоречащих друг другу указов и законов. В награду за свои заслуги Сперанский получил высший орден Империи – Андрея Первозванного – и, примерно за месяц до смерти, графский титул (в администрации Николая I обычное поощрение министров).

 

Педагогические воззрения. Неудивительно, что для государственного деятеля столь крупного масштаба речь прежде всего идет не о том, как учить и воспитывать (хотя и об этом он писал тоже, см. его письма к П.Г. Массальскому), а о том, как организовать систему народного воспитания в масштабе Империи (записка «Об усовершении народного воспитания»). Поскольку публикуемая здесь записка имеет скорее справочный характер и мысли реформатора можно понять только в сравнении с реальным положением дел на рубеже XVIII–XIX веков, мы ограничимся кратким комментарием к основным фактам, приведенным в ней.

 

Мысли о чрезмерном влиянии иностранных обычаев на петровское просвещение высказывалась в России. Так, адмирал А. С. Шишков писал Императрице Марии Федоровне о Петре: «Он ввел науки и просвещение, но не взял осторожности не допустить вместе с ними войти духу уничижения. Отселе есть у нас науки, но нет их корня; есть просвещение, но не собственное свое, а потому не позволяющее быть нам самими нами: мы почитаем себя как бы творением рук чуждых народов. Отселе начало нравственного нашего рабства, от которого мы, при всей силе и торжестве оружия, освободиться не можем; ибо от сего не силою оружия освобождаются, но духом честолюбия и народной гордости, тогда только рождающейся в душах наших, когда воспитывают нас собственные наши отцы, матери и наставники». Мысли же о ненужности Академии глубоко несправедливы: элементарная школа существовала в России и до XVII века, но, поскольку науки уже существуют, стимулировать их развитие у себя можно только путем импорта; Запад пользовался опытом античности, Россия могла прибегнуть и к новому, европейскому. В данном случае во взглядах Сперанского сквозит излишний бюрократический утилитаризм.

 

Характерно, что, говоря об Академии, Сперанский молчит о созданных одновременно с ней и при ней по мысли Петра университете и гимназии. Трудно сказать, чем это вызвано; возможно, тем, что он перечисляет только сохранившиеся учебные заведения, а к началу XIX века – после неоднократных неудачных попыток реформирования – они тихо скончались естественной смертью. Но Академия не умерла, неизбежна была ее постепенная русификация – и само умолчание таким образом обнаруживает неправоту нашего автора. Затем хронологический порядок нарушается: под университетом имеется в виду, скорее всего, Московский (1755 г.), а не петербургский академический, первый кадетский корпус возник в 1731 году при Анне Иоанновне под началом фельдмаршала И.-Б. Миниха, а системе семинарий положил начало Духовный регламент Феофана Прокоповича (1721 г.). Далее идет речь о народных училищах (реформа 1786–1787 гг.). Глубоко верно то, что писал Сперанский о духовной школе: оттуда шли кадры и в университет, и в народные училища на преподавательские посты, и фактически все образовательные реформы XVIII века вынесло на своих плечах духовенство. Что касается невежества священников, автор этих строк отдает себе отчет в том, насколько трудно это сейчас подтвердить или опровергнуть (хотя такое исследование в принципе возможно); ограничимся только собственным впечатлением, никак его не аргументируя: образовательный уровень духовенства за XVIII столетие серьезно возрос, и в общем и целом нельзя признать слова нашего автора вполне справедливыми (они, по-видимому, верны лишь в том смысле, что отток осуществлялся за счет лучших, как то произошло и с ним самим). Можно было бы найти теоретические и практические аргументы в пользу домашнего и пансионского воспитания, столь унизительно третируемых Сперанским (хотя и в защиту его тезисов тоже есть что сказать). Потому в общем и целом – и особенно в свете нашей современности – скептицизм его по отношению к учебным заведениям и воспитанию XVIII столетия кажется нам не вполне обоснованным.